Знаешь, почему я назвал ее стеклянной? Потому что я вижу сквозь нее.

С огромной любовью. Продолжай в том же духе.

Если говорить совсем начистоту, есть одна вещь, которая меня беспокоит. Хотя повсюду царит абсолютная тишина — тишина, длящаяся час за часом, — время от времени мне слышится лай собаки. Я слышу этого пса. Он меня пугает.

Первый голос. Они придумали мне прозвище. Бобо — называют они меня. «Доброе утро, Бобо», — говорят они. Или: «До завтра, Бобо». Или: «Не вешай носа, Бобо». Или: «Не забудь плавки, Бобо». Или: «Следи за мячом, Бобо». Или: «Иди с этой стороны трамвайной линии, Бобо». Или: «Как у тебя насчет грифеля в карандаше, Бобо?» Или: «Как твои штучки-дрючки, Бобо?» Или: «Не слишком ли у тебя резиновые галоши, Бобо?»

Единственный, кто не называет меня Бобо, — это старик. Он меня никак не зовет. И я его тоже. Мы с ним не видимся. Он сидит в своей комнате. Я к ней и близко не подхожу. Он старый и скоро умрет.

Второй голос. Тебя разыскивает полиция. Ты, может быть, помнишь, что тебе нет еще двадцати одного года. По всем отделениям передано точное твое описание. Они заверили меня, что не передохнут ни секунды, пока ты не будешь найден. Я уверена (сказала я им): ты в руках уголовников, которые проституируют тебя. В письменных показаниях я написала, что ты никогда не отличался сколько-нибудь твердым характером и легко поддаешься даже самому грубому обману или уговорам. Женщины стали твоим бичом, когда ты был еще мальчишкой. Я не забыла ни о Франсуазе, служанке-француженке, ни о той бесчестной женщине, что прикрывалась профессией гувернантки, — мисс Кармайкл. Тебя отыщут, мой мальчик, и тебе не будет никакого снисхождения.