Интересно, почему отец не дал себе труда совершить эту поездку вместе с ними?..

Второй голос. Я слышу на лестнице поступь твоего отца. Слышу его шаги. Но его шаги и кашель затихают. Двери он не открывает.

Порою мне кажется, что я всегда сидела так. Иногда мне кажется, что я всегда сидела вот так — в одиночестве, у равнодушного пламени — шторы задернуты, ночь, зима.

Как видишь, у меня тоже есть свои мысли. Мысли, о которых, кроме меня, никто не знает, о которых никто в нашей семье никогда не знал. Но сейчас я пишу о них тебе — где бы ты ни находился.

Я хочу сказать, что, к примеру, когда я мыла твою головку — самым лучшим шампунем, — споласкивала тебе ее, а потом вытирала своим мягким полотенцем — так нежно, что ты ни единым звуком не выказывал недовольства или раздражения, — потом заглядывала в твои глаза и видела, что ты глядишь в мои, и знала, что тебе, кроме меня, никто, совсем никто не нужен, что ты совершенно счастлив у меня на руках, — я одновременно сознавала, например, что сижу возле холодного пламени, одна, зимой, посреди вечной ночи, без тебя…

Первый голос. Оказалось, леди Уизерс играет на пианино. Они, все три женщины, расселись по комнате. Повсюду были расставлены бутылки «вин розе» розоватого оттенка, который мне никогда не забыть. Женщины потягивали вино из великолепных бокалов с таким изяществом и грацией в движениях, какие, считал я, давно уже умерли. На алебастровой, поразительно юной шее леди Уизерс красовалось ожерелье. Она играла Шумана. Она мне улыбнулась. Миссис Уизерс и Джейн тоже мне улыбнулись. Я взял стул. Я его взял… и сел. Я сижу на этом стуле. Я никогда с него не встану.

Ах, мама! Я нашел свой дом, свою семью. Даже в мечтах мне редко являлось такое счастье.